Maxim Ksuta

Снежная графика, картон, гелевая ручка, 60х60 см 2026

Белой гелевой ручкой по черному картону я рисую снег. Зимой дерево сбрасывает листву, и в голых ветвях проступает его настоящий рисунок, тонкий и плотный, как почерк. Снег падает сквозь этот рисунок, и в какой-то момент глаз перестает отличать ветку от снежинки: вверху линии рассыпаются на короткие штрихи и точки, и все становится одним белым движением на темном. Японские художники давно видели природу именно так. Для них снегопад, туман и сумерки были полноправными героями картины. У Утагавы Хиросигэ снег лежит нетронутой белизной бумаги между темным небом и крышами, и белое становится самой тканью изображения. Хасэгава Тохаку писал сосны так, что стволы появляются из тумана и в нем растворяются, а пространство между ними говорит не меньше, чем сами деревья. Японцы называют такую паузу «ма», и на моих картонах ее хранят темные просветы между ветвями. У Кавасэ Хасуи зима тиха и почти беззвучна, и я стремлюсь к той же тишине. Наравне с японскими мастерами мне близок Дмитрий Лион, русский график, который строил изображение из короткого штриха, точки, едва заметного касания и называл свою графику светоносной. Она светится изнутри, потому что белое и черное разговаривают в ней на равных. Каждая моя белая черточка тоже становится маленьким источником света, а целое возникает из тысяч таких касаний. Пустота здесь имеет вес и плотность, и именно она держит рисунок. Каждый штрих делается отдельным движением руки, и время работы остается на поверхности, как дыхание на стекле.

I draw snow with a white gel pen on black cardboard. In winter a tree sheds its leaves, and its true drawing appears in the bare branches, fine and dense as handwriting. Snow falls through this drawing, and at some point the eye stops telling branch from snowflake: toward the top the lines break into short strokes and dots, and everything becomes a single white movement against the dark. Japanese artists have long seen nature in just this way. For them snowfall, mist and dusk were full-fledged protagonists of a picture. In Utagawa Hiroshige, snow lies as the untouched white of the paper between a dark sky and the rooftops, and the white becomes the very fabric of the image. Hasegawa Tohaku painted pines so that the trunks emerge from the mist and dissolve back into it, and the space between them speaks no less than the trees themselves. The Japanese call such a pause “ma,” and in my works it is kept by the dark gaps between the branches. In Kawase Hasui, winter is quiet and almost soundless, and I strive for the same quiet. Alongside the Japanese masters, I feel close to Dmitry Lion, a Russian graphic artist who built his images from a short stroke, a dot, the faintest touch, and called his graphic work luminous. It glows from within, because white and black speak in it as equals. Each of my white marks likewise becomes a small source of light, and the whole arises from thousands of such touches. The emptiness here has weight and density, and it is what holds the drawing together. Every stroke is made by a separate movement of the hand, and the time of the work remains on the surface, like breath on glass.