Maxim Ksuta
russian artist, contemporary art, sculpture, installation, photography
Tag: B\W
October 27, 2015
Monumentalgraphics
2011 (с)
“Монументальная графика”
Авторское высказывание
Этот проект родился из боли и бессилия. Я смотрел, как мой город теряет свою память -небольшие особняки XIX века, доходные дома с лепниной, деревянные флигели исчезали один за другим под напором коммерческой застройки. Сначала приходили бульдозеры, потом вырастали стеклянные коробки торговых центров и офисов. Москва пожирала саму себя.
Я не мог остановить это разрушение. Но я мог его зафиксировать, превратить в высказывание.
“Монументальная графика”,это портрет умирающего здания. Я взял швеллер и двутавр, сварил из них буквы и вставил в пустые оконные проемы. Каждое окно стало рамой для одного знака. Вместе они складываются в слово “Москва” – имя города, который разрушает свою историю собственными руками.
Геометрия букв жестка, конструктивна, это язык промышленности, которая пришла на смену старой архитектуре. Металл в окнах выглядит одновременно как протез, который пытается удержать здание от распада, и как клеймо, знак приговора. Буквы не украшают фасад, они его вскрывают, делают видимым то, что обычно скрыто за красивыми словами о “развитии” и “прогрессе”.
Черно-белая съемка была неизбежна. Цвет отвлекал бы, делал бы композицию живописной. А здесь нужна была графика – чистая, резкая, как гравюра. Осыпающаяся штукатура, текстура разрушения стали фоном для ясных линий металла. Контраст между хрупкостью стены и брутальностью конструкций усиливает ощущение насилия.
Это монументально не по размеру,это монументально по смыслу. Целый фасад превращается в носитель одного слова, одного имени. Москва, вписанная в собственные руины.
Я не знаю, можно ли назвать это протестом. Скорее, это фиксация. Свидетельство. Я ставлю буквы в пустые проемы, как ставят памятник на могиле -чтобы было что вспомнить, когда здание окончательно исчезнет.
Конструктивисты верили, что новая форма создаст новый мир. Я использую их язык, чтобы показать, как этот мир пожирает свое прошлое. Мои буквы, это алфавит утраты. Это то, что остается, когда город забывает, как выглядела его собственная память.
“Monumental Graphics”
Artist Statement
This project was born out of pain and helplessness. I watched my city lose its memory—small 19th-century mansions, income houses with stucco ornament, wooden outbuildings disappearing one after another under the pressure of commercial development. First came the bulldozers, then the glass boxes of shopping malls and office centers rose in their place. Moscow was devouring itself.
I couldn’t stop this destruction. But I could document it, turn it into a statement.
“Monumental Graphics” is a portrait of a dying building. I took channel steel and I-beams, welded them into letters, and inserted them into empty window openings. Each window became a frame for a single sign. Together, they form the word “Moscow”—the name of a city that is destroying its own history with its own hands.
The geometry of the letters is rigid, structural—it is the language of industry that has replaced old architecture. The metal in the windows looks both like a prosthesis trying to hold the building together and like a brand, a mark of condemnation. The letters do not decorate the façade; they expose it, making visible what is usually hidden behind beautiful words like “development” and “progress.”
Black-and-white photography was inevitable. Color would distract, make the composition painterly. What was needed here was graphics—pure, sharp, like an engraving. The crumbling plaster, the textures of decay became the background for the clarity of metal lines. The contrast between the fragility of the wall and the brutality of the structures intensifies the sense of violence.
This is monumental not in scale, but in meaning. An entire façade becomes the carrier of a single word, a single name. Moscow inscribed into its own ruins.
I don’t know if this can be called a protest. It is more a fixation. A testimony. I place letters into empty openings the way a monument is placed on a grave—so that there is something to remember when the building finally disappears.
The Constructivists believed that a new form would create a new world. I use their language to show how that world devours its past. My letters are an alphabet of loss. It is what remains when a city forgets what its own memory once looked like.
January 13, 2013
Maxim Ksuta – “Fred Sandback”
Frederick Lane Sandback, Максим Ксута
Фред Сандбэк (полное имя — Frederick Lane Sandback, 1943–2003) — американский скульптор-минималист.
Он родился в Бронксвилле (штат Нью-Йорк). Сначала изучал философию в Йельском университете (BA, 1966), затем скульптуру в Йельской школе искусств (MFA, 1969), где среди его преподавателей были Дональд Джадд и Роберт Моррис.
Сандбэк стал известен своими крайне минималистичными скульптурами из акриловой пряжи, эластичного шнура или тонких металлических стержней. Он почти полностью отказался от массы и объёма: натягивал цветные нити между полом, стенами и потолком, создавая геометрические плоскости и контуры объёмов в пространстве. Эти работы часто называют «рисунками в пространстве» или «скульптурами без массы».
Его искусство фокусируется на феноменологии восприятия: зритель физически ощущает объём, плоскости и архитектуру помещения, хотя самих «объектов» почти нет. Сандбэк говорил, что хочет «утвердить место или объём в его полной материальности, не занимая и не скрывая его».
Он начал экспериментировать с нитями ещё в конце 1960-х и сохранял этот лаконичный язык до конца жизни. Работал также с рисунками и гравюрами.
Сандбэк покончил с собой в 2003 году в возрасте 59 лет в Нью-Йорке.
Его творчество считается одним из самых радикальных и чистых проявлений минимализма наряду с работами Джадда, Флавина и Андре. Сегодня его произведения находятся в крупнейших музеях мира (Dia Beacon, Guggenheim, MoMA и др.).
Fred Sandback, a photo by Max Ksuta
Frederick Lane Sandback was born in Bronxville, New York where, as a young man, he made banjos and dulcimers. He majored in philosophy at Yale University (BA, 1966) before studying sculpture at Yale School of Art (MFA, 1969) where he studied with, among others, visiting instructors Donald Judd and Robert Morris.
January 13, 2013
“Шиворот-навыворот”\”Topsy-turvy”
“Шиворот- навыворот”
Идея этой серии заключается в том, что в России всё иначе. И это «иначе» часто оборачивается особым, очень русским видом нигилизма.
Я печатаю напрямую с негативов – без инверсии, без коррекции, без приведения изображения к «положительному» виду. Обыденные сцены: лес, просека, заброшенный дом, следы на снегу -остаются перевёрнутыми, негативными, как будто реальность отказывается проявляться в привычном, «правильном» свете.
В этом и заключается главная тема: мы начинаем, но не доводим до конца. Мы снимаем, но не проявляем. Мы видим, но не хотим видеть по-настоящему. Русский нигилизм здесь не громкий и не декларативный – он тихий, бытовой, почти ласковый. Это когда всё почти получилось, но в последний момент мы сознательно оставляем дело в подвешенном, перевёрнутом состоянии. Не потому что не умеем, а потому что так честнее.
В результате обычный русский пейзаж превращается в призрачное, инвертированное пространство – одновременно знакомое и совершенно чужое. Зернистость, странные тональные переходы, отсутствие «правильной» картинки – всё это не ошибка техники, а суть высказывания. Мы любим начинать с нуля, переворачивать привычное с ног на голову и оставлять его в этом состоянии, словно говоря: «А зачем доводить до конца? И так сойдёт».
Это и есть наш самобытный нигилизм – не разрушение, а тихое, упрямое нежелание делать «как надо». Негатив здесь – не промежуточный этап, а конечный результат. Финальная форма. Наша форма.
“Topsy-turvy”
The idea behind this series is that in Russia everything is different. And this “different” often turns into a special, very Russian kind of nihilism.
I print directly from the negatives — without inversion, without correction, without bringing the image to its “positive” form. Ordinary scenes — a forest, a clearing, an abandoned house, footprints in the snow — remain inverted, negative, as if reality itself refuses to appear in the familiar, “correct” light.
This is the main theme: we begin but do not finish. We shoot but do not develop. We see but do not truly want to see. Russian nihilism here is not loud or declarative — it is quiet, everyday, almost tender. It is when everything has almost worked out, but at the very last moment we deliberately leave things in a suspended, inverted state. Not because we cannot do it properly, but because this way feels more honest.
As a result, an ordinary Russian landscape turns into a ghostly, inverted space — at once familiar and completely alien. The grain, the strange tonal transitions, the absence of a “correct” picture — all of this is not a technical mistake, but the very essence of the statement. We love to start from scratch, to turn the familiar upside down and leave it like that, as if saying: “Why bring it to completion? It’s fine as it is.”
This is our distinctive nihilism — not destruction, but a quiet, stubborn unwillingness to do things “the way they should be done.” Here the negative is not an intermediate stage, but the final result. The final form. Our form.
Maxim Ksuta 