Maxim Ksuta
russian artist, contemporary art, sculpture, installation, photography
Tag: russian artist
January 22, 2013
“CY” – exhibition project
В своё время мне довелось побывать на двух больших выставках американского художника Сая Туомбли. Первая — его масштабная ретроспектива в Tate Modern — стала моим первым знакомством с его творчеством. Вторая, проходившая в Dulwich Picture Gallery, поразила меня неожиданным сопоставлением двух, казалось бы, совершенно разных художников: Туомбли и Николя Пуссена.
Размышления о природе абстракции и творческом феномене этого загадочного, но, безусловно, великого художника долго не оставляли меня и со временем вылились в этот проект.
Тема поиска образов в окружающем мире интересует меня уже много лет. В данном случае мне было интересно найти и сфотографировать природные объекты, которые стихийно, спонтанно сложились в естественные абстракции. Фотографию я рассматривал здесь как инструмент для создания работ, находящихся на границе между графикой и живописью.
Рассматривая отснятые слайды, я заметил, что практически все кадры из этой серии удивительно напоминают абстрактные композиции Сая Туомбли. Это открытие вдохновило меня на поиск и отбор работ Туомбли, близких моим фотографиям по настроению, ритму и композиции.
Some time ago I had the opportunity to visit two major exhibitions of the American artist Cy Twombly. The first was his large-scale retrospective at Tate Modern, where I first became acquainted with his work. The second, held at Dulwich Picture Gallery, struck me with its unexpected juxtaposition of two seemingly completely different artists — Twombly and Nicolas Poussin.
Reflections on the nature of abstraction and the creative phenomenon of this enigmatic yet undoubtedly great artist stayed with me for a long time and eventually developed into this project.
The search for images in the surrounding world has long been one of my central interests. In this case, I set out to find and photograph natural objects that had spontaneously formed into organic abstractions. I treated photography as a tool for creating works that sit on the border between graphic art and painting.
While reviewing the developed slides, I noticed that almost every frame in the series strikingly resembled Cy Twombly’s abstract compositions. This discovery inspired me to search for and select works by Twombly that echo my photographs in mood, rhythm, and compositional structure.
Cy… Catalog best viewed reversals – (two pages on the view)!
January 15, 2013
“Dreamachine”-Maxim Ksuta, Brion Gysin and William S. Burroughs – Gorky Park Site-specific installation project
Dreamachine Бриона Гисина Triumph Gallery · Максим Ксута
Я хотел построить Дриммашину внутри классической белой ротонды (беседки) в Парке Горького, прямо на берегу Москвы-реки.
Дриммашина (Dreamachine), изобретённая в 1959 году художником и писателем Брионом Гисином совместно с математиком Яном Соммервиллом, считается «первым произведением искусства, которое нужно смотреть с закрытыми глазами». Это простой, но мощный стробоскопический прибор: перфорированный цилиндр вращается вокруг источника света с частотой 8–13 вспышек в секунду, стимулируя альфа-волны мозга и порождая внутри сознания зрителя яркие калейдоскопические узоры, цветовые взрывы и галлюцинаторные образы — без всякого внешнего экрана.
Для этого site-specific проекта я предлагал разместить современную крупномасштабную версию Дриммашины внутри исторической ротонды на набережной. Элегантная классическая форма беседки с колоннами и куполом должна была стать идеальной архитектурной оправой для светящейся вертикальной колонны. Ритмичное мерцание света выплёскивалось бы сквозь колоннаду, смешиваясь с естественным светом реки и города, а посетители могли сидеть внутри с закрытыми глазами и погружаться в собственный внутренний кинематограф.
Идея заключалась в том, чтобы перенести радикальный опыт контркультуры 1960-х в самое сердце московского общественного пространства — создать бесплатный, медитативный, слегка психоделический опыт, доступный любому гуляющему в парке. Место, где технологии, архитектура и человеческое сознание встречаются в одном тихом гипнотическом ритуале.
К сожалению, проект остался нереализованным, но концепция продолжает жить в моих работах как диалог между историческим авангардом, минимализмом и русским контекстом.
Dreamachine by Brion Gysin Triumph Gallery · Maxim Ksuta
I wanted to build a Dreamachine inside the classic white rotunda (gazebo) in Gorky Park, right on the bank of the Moskva River.
The Dreamachine, invented in 1959 by artist and writer Brion Gysin (together with mathematician Ian Sommerville), is often called “the first artwork to be experienced with your eyes closed.” It is a simple yet powerful stroboscopic device: a perforated cylinder rotating around a light source. At a frequency of 8–13 flickers per second it stimulates alpha waves in the brain, generating vivid kaleidoscopic patterns, colours, and hallucinatory images directly inside the viewer’s mind — without any external screen or image.
For this site-specific project, I proposed placing a large-scale contemporary version of the Dreamachine inside the historic rotunda on the embankment. The elegant classical form of the pavilion with its columns and dome would become a perfect architectural frame for the glowing vertical light column. The rhythmic flicker would spill out through the colonnade, blending with the natural light of the river and the city, while visitors could sit inside with closed eyes and dive into their own inner cinema.
The idea was to bring a piece of radical 1960s counterculture into the very heart of Moscow’s public space — to create a free, meditative, slightly psychedelic experience available to anyone walking in the park. A place where technology, architecture, and human consciousness meet in one quiet, hypnotic ritual.
Unfortunately, the project remained unrealised, but the concept continues to live in my work as a dialogue between historical avant-garde, minimalism and the Russian context.
January 13, 2013
Maxim Ksuta – “Fred Sandback”
Frederick Lane Sandback, Максим Ксута
Фред Сандбэк (полное имя — Frederick Lane Sandback, 1943–2003) — американский скульптор-минималист.
Он родился в Бронксвилле (штат Нью-Йорк). Сначала изучал философию в Йельском университете (BA, 1966), затем скульптуру в Йельской школе искусств (MFA, 1969), где среди его преподавателей были Дональд Джадд и Роберт Моррис.
Сандбэк стал известен своими крайне минималистичными скульптурами из акриловой пряжи, эластичного шнура или тонких металлических стержней. Он почти полностью отказался от массы и объёма: натягивал цветные нити между полом, стенами и потолком, создавая геометрические плоскости и контуры объёмов в пространстве. Эти работы часто называют «рисунками в пространстве» или «скульптурами без массы».
Его искусство фокусируется на феноменологии восприятия: зритель физически ощущает объём, плоскости и архитектуру помещения, хотя самих «объектов» почти нет. Сандбэк говорил, что хочет «утвердить место или объём в его полной материальности, не занимая и не скрывая его».
Он начал экспериментировать с нитями ещё в конце 1960-х и сохранял этот лаконичный язык до конца жизни. Работал также с рисунками и гравюрами.
Сандбэк покончил с собой в 2003 году в возрасте 59 лет в Нью-Йорке.
Его творчество считается одним из самых радикальных и чистых проявлений минимализма наряду с работами Джадда, Флавина и Андре. Сегодня его произведения находятся в крупнейших музеях мира (Dia Beacon, Guggenheim, MoMA и др.).
Fred Sandback, a photo by Max Ksuta
Frederick Lane Sandback was born in Bronxville, New York where, as a young man, he made banjos and dulcimers. He majored in philosophy at Yale University (BA, 1966) before studying sculpture at Yale School of Art (MFA, 1969) where he studied with, among others, visiting instructors Donald Judd and Robert Morris.
January 13, 2013
“Шиворот-навыворот”\”Topsy-turvy”
“Шиворот- навыворот”
Идея этой серии заключается в том, что в России всё иначе. И это «иначе» часто оборачивается особым, очень русским видом нигилизма.
Я печатаю напрямую с негативов – без инверсии, без коррекции, без приведения изображения к «положительному» виду. Обыденные сцены: лес, просека, заброшенный дом, следы на снегу -остаются перевёрнутыми, негативными, как будто реальность отказывается проявляться в привычном, «правильном» свете.
В этом и заключается главная тема: мы начинаем, но не доводим до конца. Мы снимаем, но не проявляем. Мы видим, но не хотим видеть по-настоящему. Русский нигилизм здесь не громкий и не декларативный – он тихий, бытовой, почти ласковый. Это когда всё почти получилось, но в последний момент мы сознательно оставляем дело в подвешенном, перевёрнутом состоянии. Не потому что не умеем, а потому что так честнее.
В результате обычный русский пейзаж превращается в призрачное, инвертированное пространство – одновременно знакомое и совершенно чужое. Зернистость, странные тональные переходы, отсутствие «правильной» картинки – всё это не ошибка техники, а суть высказывания. Мы любим начинать с нуля, переворачивать привычное с ног на голову и оставлять его в этом состоянии, словно говоря: «А зачем доводить до конца? И так сойдёт».
Это и есть наш самобытный нигилизм – не разрушение, а тихое, упрямое нежелание делать «как надо». Негатив здесь – не промежуточный этап, а конечный результат. Финальная форма. Наша форма.
“Topsy-turvy”
The idea behind this series is that in Russia everything is different. And this “different” often turns into a special, very Russian kind of nihilism.
I print directly from the negatives — without inversion, without correction, without bringing the image to its “positive” form. Ordinary scenes — a forest, a clearing, an abandoned house, footprints in the snow — remain inverted, negative, as if reality itself refuses to appear in the familiar, “correct” light.
This is the main theme: we begin but do not finish. We shoot but do not develop. We see but do not truly want to see. Russian nihilism here is not loud or declarative — it is quiet, everyday, almost tender. It is when everything has almost worked out, but at the very last moment we deliberately leave things in a suspended, inverted state. Not because we cannot do it properly, but because this way feels more honest.
As a result, an ordinary Russian landscape turns into a ghostly, inverted space — at once familiar and completely alien. The grain, the strange tonal transitions, the absence of a “correct” picture — all of this is not a technical mistake, but the very essence of the statement. We love to start from scratch, to turn the familiar upside down and leave it like that, as if saying: “Why bring it to completion? It’s fine as it is.”
This is our distinctive nihilism — not destruction, but a quiet, stubborn unwillingness to do things “the way they should be done.” Here the negative is not an intermediate stage, but the final result. The final form. Our form.
January 13, 2013
Skygraphics
Не найти дорогу в городе — дело обычное. Другое дело — заблудиться в нём, как в лесу. Для этого нужна практика.
Вальтер Беньямин, «Детство в Берлине на рубеже веков»
Заблудиться в своём собственном городе почти невозможно: для этого нужно обладать беньяминовским навыком фланера – умением сбиваться с привычных маршрутов. Бесцельно бродить по городу – задача, едва ли выполнимая для современного горожанина. Одинокая прогулка – скорее атрибут литературы, верный спутник романтиков и меланхоликов, но никак не людей, постоянно спешащих по крайне важным делам.
В тот самый момент, когда в сознании Беньямина начинает складываться воображаемая карта города с фантастической топографией, Максим Ксута поднимает взгляд вверх, и его маршруты ложатся в совершенно иной плоскости: небо города расчерчено электрическими проводами, превращаясь в графическую поверхность. Суета реальности словно отступает, пространство очищается почти до стерильности – перед нами «листы», напоминающие то работы американских минималистов (от Агнес Мартин до Фреда Зандбека), то статичные композиции русских конструктивистов.
Сравнение с минимализмом здесь далеко не случайно: работы Ксуты существуют сериями. Одна и та же тема может бесконечно и естественно варьироваться – художник сознательно экономит средства, одновременно усиливая эффект узнавания в абстрактных линиях и спиралях чего-то большего, чем просто конкретные электрические кабели. Серийность работ несёт в себе иную энергию и иной тип движения: смена фокуса динамична, зрителя ведёт не логика реальности, а пространственное построение каждой композиции.
В определённом смысле Ксута не выстраивает фотографический кадр, работая с пропорциями, масштабами и плотностью реальных объектов, а решает чисто художественные задачи, словно ему позволено свободно покрывать городское небо линиями нужной толщины, выстраивать или нарушать симметрию. Немногие позволяли себе такую вольность по отношению к видимой реальности. Среди них – Александр Родченко и Ласло Мохой-Надь, которые превратили фотографию в полноценное художественное средство, дающее автору не меньше возможностей для воображения, чем традиционная живопись и рисунок.
Ксута мастерски удерживает баланс между конкретным и полностью абстрактным. В его сериях даже ощущается почти неуловимый ритм: в ряд идеальных геометрических построений внезапно вставляются изображения явно узнаваемого пейзажа, птиц, запутавшихся в проводах, столбов и других примет московского ландшафта. Он не лишает город его символической и визуальной сущности, которая может выражать, указывать, определять. В его подходе нет ничего исключительного, нет стремления к громкому жесту. Напротив: серия развивается размеренно и тактично по отношению к зрителю — и, что важно, вовсе не в пространстве (оно везде одинаково: серое небо, провода), а во времени.
Все фотографии помечены датой съёмки, и даже не возникает желания искать в этом какую-то логику: она вряд ли здесь уместна, если вообще существует. Просто однажды, сбившись с привычного, начинаешь видеть прежде неизвестные системы, структуры и формы жизни (как в видео «16072010», представленном на выставке), которое доступно только внимательному глазу фланера. А мотыльки, с невероятной скоростью кружащие вокруг фонаря в видео Ксуты, превращаются в галактики, скопления странных светящихся объектов. Мы теряем привычное ощущение гравитации, масштаба и самой реальности, легко поддаваясь силе изображения, способного открыть иное, фантасмагорическое пространство.
Екатерина Иноземцева
Walter Benjamin “Childhood in Berlin at the Turn of the Century”
To fail to find a way in a city is an ordinary thing. Another matter is to lose
your way there, like you do in a forest. This requires practice.
Losing your way in your own city is next to impossible: you need to possess Benjamin’s skills of a flaneur to stray from your habitual routes. anging around without any certain purpose is a task hardly feasible for the modern city dweller. A lonely walk is, rather, an attribute of literature, a true companion of romantics and melancholics, not of people always in a hurry on some extremely important business. At the very moment when an imaginary city map with a fantastic topography starts to form in Benjamin’s mind, Maxim Ksuta shifts his gaze upwards, and his routes lie in a different plane where the sky of the city is lined with electric wires turning it into a graphic surface. Fussy reality seems to draw back, the space is cleaned to a near sterility — before us there are “sheets” which resemble either works by the American minimalists — from Agnes Martin to Fred Sandbeck, or the static compositions of the Russian constructivists.
The comparison with minimalism in this case is far from being casual: Ksuta’s works come in a series. The same theme can be endlessly and aturally varied — the artist consciously uses his means sparingly, intensifying at the same time the effect of recognizing more than just specific electric cables in abstract lines and spirals. The serial nature of the works contain a different energy and another type of movement, the change of focus is dynamic, the viewer is led not by the logic of reality, but by the dimensional arrangement of each composition. In a certain sense, Ksuta does not build a photographic frame working with proportions, dimensions and density of real objects, but solves purely artistic tasks, as if he is free
to cover the sky of the city with lines of the required thickness, to build or to break the symmetry. There were few who allowed themselves the liberty to reshape visible reality: among them are Alexander Rodchenko and Laszlo Moholy-Nagy, who turned photography into a valuable artistic means which provided the artist with no fewer opportunities for imagination than traditional painting and drawing.
Ksuta skilfully maintains the balance between the specific and the entirely abstract. In his series you can even feel the almost imperceptible rhythm when in a row of ideal geometrical constructions are inserted images of a clearly identifiable landscape, of birds caught in the wires, of posts and other marks of the Moscow landscape. he doesn’t remove from the city its symbolic and visual essence which might express, indicate, determine. There is nothing exceptional in his attitude, no desire to make a grand gesture. On the contrary: his series develops steadily
and tactfully in relation to the viewer and, notably, not at all in the space, which is everywhere the same: the grey sky, the wires, but within time. All the photographs are marked with the date when they were taken, and one doesn’t even feel like seeking logic here: it’s hardly relevant, if there is any at all. It’s just that once you stray from what is familiar and come to see the previously unknown systems, structures and forms of life (as in the video ‘16072010’, which features in the exhibition), which are visible only to the perceptive eye of a flaneur. And the moths flying unbelievably fast around the lantern in Ksuta’s video turn into galaxies, clusters of strange, glowing objects. We lose our usual perception of gravity, scale and reality itself, falling readily for the power of the image which is capable of revealing a different, phantasmagoric space.
Ekaterina Inozemtseva
January 13, 2013
Tracce
Hasselblad 503 cxi / Planar 80 / 2,8 FUJICHROME PROVIA, 2011
Tracce: Рисунок времени в небесном пространстве
Ночное небо — огромный чёрный холст, на котором свет становится чертёжником и скульптором одновременно. В проекте Tracce («Следы») я ловлю то, что обычно ускользает от взгляда: не сам самолёт, а лишь его призрачное присутствие — чистую траекторию, жест, нарисованный светом во тьме.
Эти диагонали строги и почти геометричны, но в них живёт странная двойственность. С одной стороны – холодная технология: машины, летящие по жёстким воздушным коридорам, бортовые огни мигают в заданном ритме. С другой – на плёнке Fujichrome PROVIA они превращаются в живую каллиграфию. Каждая линия уникальна: где-то свет густой и уверенный, где-то дробится на нервный пунктир, где-то окрашивается в тёплый янтарь или ледяной изумруд.
Hasselblad 503 CXi с Planar 80 mm – инструмент безжалостный. Эта оптика не прощает приблизительности: она требует абсолютной точности, и в награду каждая траектория выходит выверенной, словно хирургический разрез. Плёнка добавляет то, чего никогда не даст цифра: живое зерно, бархатную глубину чёрного, которое не просто отсутствие света, а густое, осязаемое пространство.
Здесь минимализм — не упрощение, а предельная концентрация. Я убираю всё лишнее: землю, горизонт, человеческий контекст. Остаётся только движение и время. Длительная экспозиция растягивает несколько секунд полёта в видимую линию — и след становится портретом мгновения, которое вдруг обрело вес и форму.
В этих кадрах есть тихая медитация. Они напоминают: в мире, где всё несётся вперёд, красота часто прячется не в точке прибытия, а именно в самой траектории. Самолёт уже улетел, пассажиры давно где-то далеко, а свет остался — пойманный, зафиксированный, возведённый в ранг искусства.
Tracce – не документальная съёмка полётов, это исследование того, как технология случайно рождает поэзию, как индустриальное движение вдруг обретает почти японскую эстетику пустоты и точной линии. Каждый кадр – свидетельство присутствия, которое уже стало отсутствием.
January 12, 2013
Out of Time
Меня неоднократно притягивали места, в которых словно остановилось время.
Это не исторические артефакты и не памятники старины. Это просто определённая стадия жизни, которую невозможно точно датировать. Именно поэтому они и кажутся такими уникальными.
Здесь всё существует в своём собственном ритме: старый деревянный дом с облупившейся краской, древняя «Волга», которая уже давно стала частью пейзажа, и тихая улица, где почти ничего не меняется десятилетиями.
В этих местах нет пафоса прошлого и нет агрессивного настоящего. Есть только спокойное, немного грустное и очень русское «сейчас», которое длится уже очень давно.
I have repeatedly been drawn to places that seem to exist outside of time.
These are not historical artefacts or monuments of the past. They are simply a certain stage of life that cannot be precisely dated. It is this timelessness that makes them so unique.
Here, everything lives in its own quiet rhythm: an old wooden house with peeling paint, an ancient Volga car that has long become part of the landscape, and a silent street where almost nothing has changed for decades.
In such places there is no pathos of history and no aggressive present. There is only a calm, slightly melancholic and very Russian «now» that has been lasting for a very long time.
Maxim Ksuta 